Вера Полозкова — Текст, который напугал маму song lyrics and translation
The page contains the lyrics and English translation of the song "Текст, который напугал маму" by Вера Полозкова.
Lyrics
самое забавное в том, владислав алексеевич,
что находятся люди,
до сих пор говорящие обо мне в потрясающих терминах
«вундеркинд»,
«пубертатный период»
и «юная девочка»
«что вы хотите, она же еще ребенок» —
это обо мне, владислав алексеевич,
овладевшей наукой вводить церебролизин внутримышечно
мексидол с никотинкой подкожно,
знающей, чем инсулиновый шприц
выгодно отличается от обычного —
тоньше игла,
хотя он всего на кубик,
поэтому что-то приходится вкалывать дважды;
обо мне, владислав алексеевич,
просовывающей руку под рядом лежащего
с целью проверить, теплый ли еще, дышит ли,
если дышит, то часто ли, будто загнанно,
или, наоборот, тяжело и медленно,
и решить, дотянет ли до утра,
и подумать опять, как жить, если не дотянет;
обо мне, владислав алексеевич,
что умеет таскать тяжелое,
чинить сломавшееся,
утешать беспомощных,
привозить себя на троллейбусе драть из десны восьмерки,
плеваться кровавой ватою,
ездить без провожатых
и без встречающих,
обживать одноместные номера в советских пустых гостиницах,
скажем, петрозаводска, владивостока и красноярска,
бурый ковролин, белый кафель в трещинах,
запах казенного дезинфицирующего,
коридоры как взлетные полосы
и такое из окон, что даже смотреть не хочется;
обо мне, которая едет с матерью в скорой помощи,
дребезжащей на каждой выбоине,
а у матери дырка в легком, и ей даже всхлипнуть больно,
или через осень сидящей с нею в травматологии,
в компании пьяных боровов со множественными ножевыми,
и врачи так заняты,
что не в состоянии уделить ей ни получаса, ни обезболивающего,
а у нее обе ручки сломаны,
я ее одевала час, рукава пустые висят,
и уж тут-то она ревет — а ты ждешь и бесишься,
мать пытаешься успокоить, а сама медсестер хохочущих
ненавидишь до рвоты, до черного исступления;
это я неразумное дитятко, ну ей-богу же,
после яростного спектакля длиной в полтора часа,
где я только на брюхе не ползаю, чтобы зрители мне поверили,
чтобы поиграли со мной да поулыбались мне,
рассказали бы мне и целому залу что-нибудь,
в чем едва ли себе когда-нибудь признавалися;
а потом все смеются, да, все уходят счастливые и согретые,
только мне трудно передвигаться и разговаривать,
и кивать своим,
и держать лицо,
но иначе и жить, наверное, было б незачем;
это меня они упрекают в высокомерии,
говорят мне «ты б хоть не материлась так»,
всё хотят научить чему-то, поскольку взрослые, —
размышлявшую о самоубийстве,
хладнокровно, как о чужом,
«только б не помешали» —
из-за этого, кстати, доктор как-то лет в девятнадцать
отказался лечить меня стационарно —
вы тут подохнете, что нам писать в отчетности? -
меня, втягивавшую кокс через голубую тысячерублевую
в отсутствие хрестоматийной стодолларовой,
хотя круче было б через десятку, по-пролетарски,
а еще лучше — через десятку рупий;
облизавшую как-то тарелку, с которой нюхали,
поздним утром, с похмелья, которое как рукой сняло;
меня, которую предали только шестеро,
но зато самых важных, насущных, незаменяемых,
так что в первое время, как на параплане, от ужаса
воздух в легкие не заталкивался;
меня, что сама себе с ранней юности
и отец, и брат, и возлюбленный;
меня, что проходит в куртке мимо прилавка с книгами,
видит на своей наклейку с надписью «республика» рекомендует"
и хочет обрадоваться,
но ничего не чувствует,
понимаешь, совсем ничего не чувствует;
это меня они лечат, имевшую обыкновение
спать с нелюбимыми, чтоб доказать любимым,
будто клином на них белый свет не сходится,
извиваться, орать, впиваться ногтями в простыни;
это меня, подверженную обсессиям, мономаниям,
способную ждать годами, сидеть-раскачиваться,
каждым «чтобы ты сдох» говорить «пожалуйста, полюби меня»;
меня, с моими прямыми эфирами, с журналистами,
снимающими всегда в строгой очередности,
как я смотрю в ноутбук и стучу по клавишам,
как я наливаю чай и сажусь его пить и щуриться,
как я читаю книжку на подоконнике,
потому что считают, видимо,
что как-то так и выглядит жизнь писателя;
они, кстати говоря, обожают спрашивать:
«что же вы, вера, такая молоденькая, веселая,
а такие тексты пишете мрачные?
это все откуда у вас берется-то?»
как ты думаешь, что мне ответить им, милый друг владислав алексеевич?
может, рассказать им как есть — так и так, дорогая анечка,
я одна боевое подразделение
по борьбе со вселенскою энтропией;
я седьмой год воюю со жлобством и ханжеством,
я отстаиваю права что-то значить,
писать,
высказываться
со своих пятнадцати,
я рассыпаю тексты вдоль той тропы,
что ведет меня глубже и глубже в лес,
размечаю время и расстояние;
я так делаю с самого детства, анечка,
и сначала пришли и стали превозносить,
а за ними пришли и стали топить в дерьме,
важно помнить, что те и другие матрица,
белый шум, случайные коды, пиксели,
глупо было бы позволять им верстать себя;
я живой человек, мне по умолчанию
будет тесной любая ниша, что мне отводится;
что касается славы как твердой валюты, то про курс лучше узнавать
у пары моих приятелей, —
порасспросите их, сколько она им стоила
и как мало от них оставила;
я старая, старая, старая баба, анечка,
изведенная,
страшно себе постылая,
которая, в общем, только и утешается
тем, что бог, может быть, иногда глядит на нее и думает:
— ну она ничего, справляется.
я, наверное,
не ошибся в ней.
Lyrics translation
the funny thing is, Vladislav Alekseevich,
that there are people,
still talking about me in amazing terms
"Prodigy",
"puberty"
and "young girl"
"what do you want, she's still a child" —
this is about me, Vladislav Alekseevich,
master of science enter Cerebrolysin intramuscularly
Mexidol with nicotine subcutaneously,
more knowledgeable than an insulin syringe
favorably differs from the usual —
thinner needle,
although it is only a cube,
so something has to work twice;
about me, Vladislav Alekseevich,
putting his hand under the adjacent
to test, if still warm, breathes Lee,
if the person is breathing, they often do, though herded,
or, on the contrary, heavily and slowly,
and decide hold out till morning,
and think again how to live, if not make it;
about me, Vladislav Alekseevich,
that he can carry heavy things,
fix what's broken,
comfort the helpless,
bring yourself on a trolleybus pull out of the gum eight,
spitting blood,
ride without a guide
and without greeters,
to live in single rooms in Soviet empty hotels,
let's say Petrozavodsk, Vladivostok and Krasnoyarsk,
brown carpet, white tile in cracks,
the smell of government-issued disinfectant,
corridors are like runways
and such from Windows, that even look not want;
about me traveling with her mother in the ambulance,
rattling on every bump,
a mother has a hole in his lung, and she's sobbing in pain,
or through the autumn sitting with her in traumatology,
in the company of drunken hogs with multiple knife,
and the doctors are so busy,
not able to give her half an hour, no pain medication,
and she has both handles broken
I wore an hour, the sleeves hanging empty,
and even then it roars and you're waiting for rage,
mother trying to calm down, and she nurses laughing
I hate to vomit, to the black rage;
I'm an unreasonable child, by God,
after a furious performance of an hour and a half,
where I only crawl on my belly so that the audience will believe me,
to play with me and smile at me,
tell me and the whole room something,
which they hardly ever admitted to themselves.;
and then everyone laughs, Yes, everyone leaves happy and warm,
only I find it difficult to move and talk,
and nod your own,
and keep your face,
but there would probably be no reason to live otherwise;
it's me they accuse of arrogance,
telling me "you would not even matter so",
everyone wants to teach something, because adults, —
reflects on suicide,
cold-bloodedly as a strange,
"not prevented" —
because of this, by the way, doctor once nineteen
refused to treat me stationary
here you will die, what we write in reports? -
me, sucking coke through the blue thousand-ruble
in the absence of a hundred-dollar textbook,
although it would have been cooler in ten years, in proletarian fashion,
or even better-in ten rupees;
having once licked a plate from which they sniffed,
late in the morning, with a hangover that was gone;
me, who was betrayed by only six,
but the most important, vital, irreplaceable,
so at first, as on a paraglider, from horror
no air was forced into his lungs;
me, that itself itself with early youth
father, brother, and lover;
me, who walks past the bookstall in my jacket,
he sees a sticker on his own that says "Republic"."
and wants to be happy,
but he doesn't feel anything,
you know, he doesn't feel anything at all;
it's me they treat, who used to
sleeping with the unloved to prove to the loved ones
as if the white light doesn't converge on them like a wedge,
wriggle, yell, dig your nails into the sheets;
this is me, subject to obsessions, monomania,
able to wait for years, sit-sway,
every "to make you die" say " please love me»;
me, with my live broadcasts, with journalists,
shooting always in strict order,
as I look at my laptop and tap on the keys,
how I pour tea and sit down to drink it and squint,
as I read a book on the windowsill,
because they think, apparently,
that this is how a writer's life looks like;
they, by the way, love to ask:
"why are you, Vera, so young and cheerful,
do you write dark texts like this?
where does it all come from?"
what do you think I should say to them, my dear friend Vladislav Alekseyevich?
maybe you can tell them how it is — so and so, dear Anechka,
I am one combat unit
on the fight against universal entropy;
I've been fighting with bigotry and bigotry for seven years,
I stand for the right to mean something,
write,
speak out
from my fifteen years,
I scatter texts along that path,
which leads me deeper and deeper into the forest,
marking time and distance;
I've been doing this since I was a child, Anya,
and first they came and began to extol,
and after them came and began to drown in shit,
it is important to remember that both the matrix,
white noise, random codes, pixels,
it would be stupid to let them make up for themselves;
I am a living person, my default
any niche that is assigned to me will be narrow;
as for fame as a hard currency, it is better to find out about the exchange rate
a couple of my buddies, —
ask them how much it cost them
and how little she left of them;
I'm an old, old, old woman, Anechka,
exhausted,
I'm scared of myself,
which, in General, is only consoled
because God may sometimes look at her and think:
— she's doing fine.
I must have
I was not mistaken in it.